Ничей брат[рассказы] - Рид Грачев

Старуха, неслышно ступая мягкими туфлями, подходит к двери. Нагибается, смотрит. Из щели музыка, тихо.

«…Мариа, Мариа, Мариа…»

Сидят в креслах, развалились, господа какие… Ногами качают. Ишь, ботинки, носы узкие… Курят. Курят!

«… Мариа, Мариа… Мариа…»

— Друг, чего они не идут?

— Сейчас придут…

Девочек ждут, девочек… Подождем, дождемся. У, сопливка…

— Они какие?

— Моя беленькая. Похожа на колдунью… Видал?

— Спрашиваешь!

— Я ее знаешь как люблю!

— Как?

— Уже три месяца… «…Мариа, Мариа, Мариа–а–а…» Любит… Ха–ха–ха-ха. Лю–убит…

— Как ты с ней познакомился?

— На пляже. Она грушу ела.

— А ты?

— А я подошел.

— И все?

— И все.

— Здорово… А вторая?

— Рыженькая. А кожа белая. Красивая — вот увидишь. «Ма–ма–йо-керо, ма–ма–йо–керо…»

— Они!

— Нет, старуха…

— Валерик! Валерик!

«… Мама–йо–керо, ма–ма–ма-а…»

— Ну, что вам?

— Выключи радио, у меня голова болит… О, вином пахнет…

— Ну и что? У меня день рождения!

— Смотри, отцу расскажу…

— Ну и говори! Звонок.

— Друг, они!

— Причешись!

— У тебя пепел на пиджаке…

— Порядок?

— Порядок. Друг, у меня руки потеют…

Старуха стоит у двери. У старухи злые глаза. Как она смотрит… как улыбается… как не хочет уходить.

— Здравствуйте…

— Здравствуйте…

— Знакомьтесь. Валя, Светка, Роман.

Рыженькая красивая. Еще красивей, чем Светка. Кожа белая–белая. Краснеет. Вся красная. Глаза голубые.

Одна шапочка синяя, другая белая. Белый пух. Боязно дотронуться.

— А мы где–то встречались…

— Правда? Хи-и…

Замолчали. Смотрит старуха. Злыми глазами смотрит старуха с гнилыми зубами. Улыбается.

Опустив головы, тихо–тихо мимо двери, на цыпочках. Как они покраснели. Друг уверенно кашляет. Старуха закрывает дверь.

Музыка теперь погромче.

«…Кирина консустрес…»

— Выпьем?

— Ой, много… Мама узнает. А у Вали братишка. А я еще анатомию не учила.

— Рома, Рома… Расскажи что–нибудь.

— А что?

— Что–нибудь… Какие у тебя брови красивые. Густые… У меня был один знакомый мальчик… Нет, теперь нет…

«…Кирина, кири–и–на консустрес…»

— А я не умею танцевать… Друг немного учил.

У глаз плывут рыжие волосы. Не то что рыжие — соломенные. Не соломенные — золотые.

— А у тебя волосы как… золотые.

— Да… Какие у тебя мягкие губы…

— Щекотно…

— Пусть щекотно, да?

— Да…

— Хочешь яблоко? Откуси…

— А теперь я…

Прохладные пальчики. Скользят, скользят…

— У тебя лоб… теплый.

— Хорошо…

— Ой! Что там? Кто это там? Там!

Стук за дверью… Грохот. Топот. Дверь открывается сама. Старуха. Старуха!!!

— Валерик, я так больше не могу!

— Ходи, ведьма! Не мешай жить! Уходи, ну!

— Валерик, так не разговаривают со…

— Убирайся! Ромка, помоги!

— Не надо, Валерик!

— Ничего, пусть остынет в прихожей!

— Пусть остынет, пусть остынет! Ха–ха!

— Вот видите! Дерется! Он дерется, дерется!

Глухо, из–за двери:

— Отпусти руку, отпусти рук-у, а–а–а…

Топот, толчки, будто по узкому коридору тащат матрас… Хлопнула дверь. Тихо. Тихо–тихо…

— Валя, что там?

— Валерку увели. Старуха и еще какие–то… С повязками. Рома, ты куда?

— Куда ты, Рома?

— Не ходи, уже увели… А вы что тут делали? А, Свет? А я знаю: вы целовались, целовались, да? Давайте музыку поставим! Ох, я пьяная, пьяная… Валерку увели. А мы музыку поставим! Пока нет старухи!

«…Мариа, Мариа, Мариа–а–а…»

— Рома, потанцуем? Ты куда, Рома? Куда, а?

— Пусти, — сказал Адамчик. — Ну, пусти…

Он спускался по лестнице, а музыка играла.

12

Горела одна лампочка. Вдоль прохода лежали подушки. Подушки стояли, подушки сидели. Их было много.

Адамчик шел по проходу, а подушки все сидели, все стояли, все лежали стопками, горками, одна на другой. Адамчик пнул подушку и оглянулся. Сзади были подушки. И с боков. И впереди. Нарядные мягкие подушки для диванов. Для диванов–кроватей, для канапе, для кушеток, для лежанок. Для кресел–кроватей, для тахты. Подушки выставляли в проход мягкие локти. Подушки толкались.

И где–то за подушками, за горами, за стопами — вжик–тук. Вжик–тук. И еще: тук–тук.

«Гриша», — подумал Адамчик, расталкивая подушки.

Подушки падали мягко одна за другой, показалась голова Гриши и ухмыльнулась. Улыбнулась. Показались руки Гриши и верстак. Рамки.

Вжик — проволоку вдоль, натянул, согнул, забил. Тук–тук. Вжик — проволоку поперек — натянул, согнул. Тук. Вдоль–поперек. Вдоль–поперек. Решетка.

«Основа, — подумал Адамчик. — Ловко».

— Мувэ, — сказал Гриша, улыбаясь. — Лы–лы–ык… Охо–ох–ох…

— Все работаешь? — спросил Адамчик.

— Эдмуак. Ыга–аэ.

— Посидим, поговорим?

— Ээв–аыг…

— Закурим?

— Мыы–ны.

— Много заработал?

— А-ав, ам–мааны.

— Хорошо тебе?

— Аамма пиэммыы. Дыу–выы?

— Понял, друга забрали… А он ничего им. Он хороший. А они его.

— Эбууу, — сказал Гриша и пошевелил ушами.

— Не веришь. Они тоже не верят. Там, понимаешь, старуха. Старуха, понял? Страшила. Она кричала и лезла. И мешала. Понял?..

— Ыаыннн, — сказал Гриша, улыбаясь. Вставил проволоку, вжик–тук. И еще одну — вжик–тук–тук.

— …А он ее толкнул. А она там привела каких–то. Этих. Они ему руки закручивали, а он кусался. Понял?

— Нууныы, — сказал Гриша и сморщил лицо.

— А вот что теперь делать? Я все думаю, думаю… Думаю, понял?

— Э-ээак, — сказал Гриша. Вжик–тук–тук.

— И все думаю и думаю… Может, на другую фабрику пойти? На другую, понял? Может, там по–другому, а? Не так?

— Э-эээв нааэг мыын яяявег зныыы, — сказал Гриша. — Охм вщ–вщ–вщю–ую. Дынн. Амаанхыы вафабнбынбе. Ваа–вынн. Вза–вынн. — И он постучал себе пальцем по груди, выгибаясь, улыбаясь, радуясь.

— Ты молодец, — понял Адамчик. — Ты, Гриша, парень хоть куда. Счастливо оставаться.

— Юнуну–хии, — сказал Гриша, выпячивая губы, и похлопал глазами.

— Нет, — сказал Адамчик, — работай. Я пойду.

Он поднял подушку и положил ее на другие. Полушка закрыла верстак и рамку. Вторая подушка закрыла толстопалые руки Гриши. Третья закрыла его грудь. Над подушками торчала лопоухая голова Гриши. Она шевелила толстыми губами, дергала ушами, сводила брови и делала складки на лбу и на щеках. Губы мычали. Глаза хлопали.

Адамчик посмотрел на голову, поднял еще одну подушку и закрыл Гришу.

Вжик–тук.

* * *

На улице Дзержинского лежит туман. В тумане едет автобус. В автобусе качается от стены к стене большое сонное тело.

Тело дремлет. Его душа потягивается, легонько шевелится под мокрым потолком. Невидимая, там переливается неясная грусть. Прозрачная нежность слабыми толчками бьется в оконные стекла.

И доброе заспанное лицо, большое, общее, хранит на себе следы ночной уверенности в том, что тело едино, что у него одна голова, один разум и одно сердце.

Адамчик уверенно расталкивает ватные бока, пробираясь к выходу.

Должно быть, он толкается слишком сильно, потому что кое–кто поднимает голову, смотрит яснеющими глазами.

Еще не остановился автобус, а тебя больше нет. Расколотое, гудящее, оно торопливо втягивает в себя нежность и грусть, жалость к собственной слабости.

Автобус останавливается. Распахивается дверь. На улицу выходят пассажиры, становясь пешеходами, прохожими, возвращаясь в свой возраст.

Адамчик спрыгивает и бежит в тумане, шарахаясь от встречных, легко и бесшумно, как летучая мышь.

1964

ПЕСНИ НА РАССВЕТЕ

Сначала тени от людей достигли окопа, а тени от разрушенной мызы пересекли дорогу и легли на голенища сапог. Комары вылетали из дневных убежищ. Налетали, пронзительно звеня, сладострастно впивались в стриженые затылки и в загорелые шеи.

Затем головы человеческих теней ушли в кусты, тени тел растворились в частом иван–чае. Поднялся из–за кустов туман, переполз через проволочные заграждения, залил ямы и окопы, и теней не стало.

До атаки оставалось полчаса. Командир взвода разрешил курить. К отделенному Пашкову подошел рядовой Капустин, попросил свернуть цигарку. Пашков дал ему готовую цигарку. Его пальцы встретились в темноте с пальцами Капустина, и Капустину стало неловко за свою неумелость и за тонкие пальчики. А Пашков еще добавил: «Эх ты!..»

До чего же обидно, когда не знаешь даже такого дела, когда ночь впереди, бессонная, наполненная сыростью и комарами, когда не знаешь, как держать в руках топор, карабин, цигарку.